Сегодня

476,01    490,15    70,64    7,81
Культура
Повлияли ли текущие кризисные события на ваши миграционные настроения?

Облачко, полное огня. Исполняется 155 лет со дня рождения Константина Бальмонта

Александр ПанфиловЛитературная газета
17 июня 2022

О Бальмонте говорить нелегко. Хочется предельной объективности и трезвости взгляда, но тут вмешивается эмоция – Бальмонта по-человечески жалко, рука сама пытается отретушировать его портрет, добавить в него «значительности». Нужно ли?


«Писатель, переживший свою славу» – номинация известная. Жестокая номинация. Но вряд ли с кем из таких писателей судьба обошлась столь жестоко, как с Бальмонтом. Его легендарной, вспыхнувшей, подобно фейерверку, популярности было отпущено совсем малое время, не более десяти лет. А потом – сожаления, насмешки, пародии, которые между тем Бальмонт, живший в ураганном темпе, как будто не замечал. А. Блок, восторгавшийся вершинными бальмонтовскими сборниками «Будем как Солнце» и «Только любовь» (оба – 1903), говоривший об обретаемом от них «весеннем чувстве», уже в 1909 году писал: «Что же случилось с Бальмонтом и что будет с ним дальше? Очевидно, он будет всё больше компрометировать себя каждой новой стопой печатной бумаги…»

     

Это стремительное охлаждение поражает. Как, впрочем, и всеобщее неистовое помешательство на Бальмонте. «Россия была именно влюблена в Бальмонта… – вспоминала Н. Тэффи. – Его читали, декламировали и пели с эстрады. Кавалеры нашёптывали его слова своим дамам, гимназистки переписывали в тетрадки…»

     

Элемент чуда в этой влюблённости, несомненно, был. Ведь Константин Бальмонт – провинциал, в детстве и молодости хорошо хлебнул нутряной России. Родился он в Шуйском уезде в небогатой семье, учился во Владимире и Ярославле. С детства был очарован рифмами и ритмами. В первом, не очень счастливом, браке совершил попытку суицида, выпрыгнув из окна, после чего чуть ли не год провёл в постели и получил на всю жизнь лёгкую «поэтическую» хромоту (ау, господин Байрон!).

     

И вот завязка – никчёмный, несчастный, без гроша в кармане, Бальмонт в начале 1890-х годов впервые приехал в Петербург, где познакомился с «новыми» писателями, с З. Гиппиус и Д. Мережковским (программная статья «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» датируется примерно этим временем), и оказался в самом центре литературного модернизма, пробудившего отечественную словесность от, по слову М. Волошина, старческого сна. Чуть позже он свёл дружбу с В. Брюсовым и вскоре обнаружил себя одним из лидеров новой литературы. И, во всяком случае, самым громким, самым модным поэтом-символистом.

     

По чину ли? Трудно ответить. Константин Бальмонт никогда не был мыслителем и идеологом. Эти роли достались другим, но именно его стихи стали ярчайшим художественным выражением русской модернистской эстетики. Блок писал о нём позже: «Рано или поздно про Бальмонта скажут и запишут: этот поэт обладал совершенно необыкновенным, из ряду вон выходящим отсутствием критической и аналитической способности и потому оставил нам такие-то и такие-то самоценные, ни на кого не похожие напевы и стихи». Однако не стоит считать Бальмонта только интуитивистом, человеком «умственно» неглубоким – он поражал всех своей эрудицией, своей способностью осваивать в кратчайшие сроки огромные по объёму культурные материалы (и учить во множестве языки, в частности). Андрей Белый как-то заметил, что Бальмонт мог за неделю прочитать библиотеку книг, чтобы вставить в своё стихотворение одно новое слово.

     

Он всегда был в движении: «Я живу слишком быстрой жизнью и не знаю никого, кто так любил бы мгновенья, как я. Я иду, я иду, я ухожу, я меняю и изменяюсь сам. Я отдаюсь мгновенью, и оно мне снова и снова открывает свежие поляны. И вечно цветут мне новые цветы». Хрестоматийное: «Я не знаю мудрости годной для других, / Только мимолётности я влагаю в стих». Бальмонт объехал полмира, чутко отзываясь на впечатления бытия в потоке своих бесконечных стихов. Их было много, очень много. Своих, чужих, он беспрестанно переводил, знакомя русского читателя с Э. По, Г. Гауптманом, Ш. Руставели, Ш. Бодлером, О. Уайльдом, У. Блейком, да кого только не было в этом списке! Макс Волошин не без задней мысли однажды спросил Бальмонта, считает ли он справедливыми слова Гёте о том, что творчество начинается лишь там, где есть самоограничение. Тот ответил: «Но если бы ты знал, сколько ещё стихотворений я не захотел написать!»

     

Бальмонт воплощал в себе ставший вскоре классическим тип поэта-модерниста, «беззаконной кометы», человека, выстраивающего жизнь по законам свободного, не знающего авторитетов и «скучной» морали искусства, – ввергался в тягчайшие запои; эпатировал окружающих «безумными» поступками; переходя из рук одной жены в руки другой (их было три), производя на свет детей, оставался ветреным любовником и любителем «афинских ночей» – при этом саму любовь Бальмонт выносил под свет рампы, на публику: таков был его стихотворный любовный диалог с Миррой Лохвицкой, печатавшийся в журналах. Один из разделов его сборника «Будем как Солнце» называется «Зачарованный грот» и полон стихотворений, смутивших многих, а других подвигнувших к отчаянным любовным дерзаниям. «Она отдалась без упрёка, / Она целовала без слов…»; «Хочу упиться роскошным телом, / Хочу одежды с тебя сорвать!..»; «Я полюбил своё беспутство, / Мне сладко падать с высоты…». Женщины его преследовали, готовы были отдать за него жизнь, за его улыбку броситься вниз с высоты. Он «держал» декадентскую позу. Хотя внимательные замечали в этой позе и детскость, и наивность, и робость, и печаль, затаившуюся в глазах (одним из таких внимательных был В. Серов, создавший в 1905 году невероятно тонкий графический портрет К. Бальмонта).

     

В некотором смысле Бальмонт содержательно раскрепостил русскую поэзию, но не это было в его тогдашнем творчестве главное. Нам сейчас трудно понять (и оттого некая нынешняя снисходительность по отношению к Бальмонту), что он выявил в русском слове новые звучания и внутреннюю музыку, перенеся их в свой «звонко-певучий» стих, по сути, он первый ввёл звукопись в отечественную поэзию. «Я – изысканность русской медлительной речи, / Предо мною другие поэты – предтечи, / Я впервые открыл в этой речи уклоны, / Перепевные, гневные, нежные звоны». Такое часто случается: по-настоящему революционные сломы в литературе, превращаясь в утвердившиеся приёмы письма, уже не опознаются как открытия. О К. Бальмонте, даже восторгаясь им, писали плохо, неконкретно, мутно. Но было одно исключение из этого правила. В 1904 году И. Анненский в статье «Бальмонт-лирик» чуть ли не арифметически объяснил, в чём же заключается его подлинное новаторство.

     

Кажется, будто Анненский в этой статье защищает поэта от нападок, но как раз в 1904 году защищать Бальмонта от внешних врагов не было нужды. Ему впору требовалось защищаться от самого себя. Потому что покуда над Бальмонтом горел ореол кумира, его самоповторов и эстетической самоконсервации старались не замечать. А потом заметили. И это стало концом Бальмонта-поэта.

     

В 1920 году он уехал из Советской России во Францию.

     

У него не могло быть учеников и последователей в русской эмиграции, потому что он будто застыл в начале ХХ века, продолжая как заведённый твердить одно и то же на совершенно невозможном для молодых современников языке. Те стремились к трагической простоте, тихому, почти шёпотом, и мужественному проговариванию своей тоски, а Бальмонт оставался совершенно архаичен, никакой творческий диалог тут оказался невозможен. Быть может, страшное, почти ватное одиночество, фатальное отсутствие отклика спровоцировали развитие болезни, приведшей поэта в 1935 году в клинику для душевнобольных. Во всяком случае, это одна из главных причин (наряду с его болезненным пристрастием к алкоголю).

     

Константин Бальмонт умер в самом конце 1942 года в оккупированной Франции – в невероятной нищете. На кладбище его провожали жена Е. Цветковская и дочь Мирра. Из писателей на похороны приехал Борис Зайцев. «Шёл сильный дождь, – писала И. Одоевцева. – Когда гроб стали опускать в могилу, она оказалась наполненной водой, и гроб всплыл. Его пришлось придерживать шестом, пока засыпали могилу».

     

Тут впору вздохнуть: sic transit gloria mundi1. И всё-таки. Осталась – несмотря ни на что – музыка, особенная, бальмонтовская. Его «восклицательная» поэзия иногда напоминала мутный словесный вал, который перемешивал значительное и мусорное, превращаясь в невнятное мычание, полное стереотипов и штампов. Но прошло время, и внизу этого водопада, унёсшего вдаль свои воды, обнаружились алмазы – стихотворения «на века». «Полночной порою в болотной глуши / Чуть слышно, бесшумно, шуршат камыши. / О чём они шепчут? О чём говорят? / Зачем огоньки между ними горят?..» Отчего-то безумно жаль эти безнадёжно «вопрошающие» камыши, которые всё шуршат и шуршат в русской поэзии с лёгкой руки Бальмонта.

     

Напоследок, как долгий-долгий пронзительный звук, – прощальный привет нам от Константина Бальмонта:


Есть в русской природе усталая нежность,

Безмолвная боль затаённой печали,

Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,

Холодная высь, уходящие дали.

<…>

Как будто душа о желанном просила,

И сделали ей незаслуженно больно.

И сердце простило, но сердце застыло,

И плачет, и плачет, и плачет невольно. 

+3
    19 841